Реклама на портале
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
энциклопедия брема
словарь терминов
чудовища
кунсткамера
Фотографии



на главную страницуновостикарта сайта пишите нам
Реклама: невролог взрослый



Рассылки@Mail.ru
Энциклопедия Брема


Content.Mail.Ru

   Поводок | Энциклопедия | Энциклопедия Брема |

  Королевская кобра (Ophiopfiagus hannah)



  А    Б    В    Г    Д    Е    Ё    Ж    З    И    Й    К    Л    М    Н    О 
  П    Р    С    Т    У    Ф    Х    Ц    Ч    Ш    Щ    Э    Ю    Я    
Очковая змея потому служит любимицей всех этих людей, что, благодаря своей позе при защите и нападении, более поражает зрителей, чем всякая другая ядовитая змея, а благодаря их многочисленности, заклинатель змей никогда не терпит в них недостатка. Кроме них иногда можно видеть в руках заклинателей королевскую кобру (Ophiopfiagus hannah), которая обнаруживает те же особенности и еще большую свирепость, чем очковая змея. У тех, которых постоянно употребляют для представлений, почти всегда вырывают ядовитые зубы и, кроме того, вырезают и складку, в которой они лежат и где развиваются новые, заменяющие их. Тем не менее, надо признать, что заклинатели змей очень хорошо умеют обращаться и с такими ядовитыми змеями, которые вполне обладают еще своим смертоносным оружием. Ловкость, которую они обнаруживают, когда берут с земли голой рукой ползущую в густой траве ядовитую змею и избегают при этом поранения, и уверенность, с какой они потом обращаются со змеями, в высокой степени достойны удивления. Заклинатели змей хорошо знают, какой опасности они подвергаются, они знают не хуже других, что нет ни одного средства против действия яда змей, которое можно было бы считать надежным, хотя они сами же и указывают такие средства, и продают их. Кроме ядовитых змей они всегда показывают и неядовитых, причем всегда играют на дудке.

Ловлей и дрессировкой очковой змеи занимаются, кроме фокусников, и брамины. Как сообщает Джонсон, ловцы исследуют в удобных местностях все углубления в земле и начинают копать, если земля при выходе сглажена, благодаря вползанию и выползанию змеи, так как знают, что если в норе живут животные, снабженные ногами, то это место бывает обыкновенно неровным. Отыскав змею, они начинают осторожно разрывать нору, пока не натолкнутся на ее обитательницу, стараются схватить ее левой рукой за хвост, правой — выше за тело и как можно быстрее протягивают ее сквозь руку, пока не схватят ее за затылок указательным и большим пальцами. Джонсон уверяет, что видел, как змей ловили таким образом и на открытом месте. Впрочем, ловцы никогда не ходят на охоту за змеями поодиночке и всегда носят при себе необходимые орудия и средства, чтобы иметь возможность принять меры в случае укуса. Так, один из них несет обыкновенно жаровню с угольями, служащую для того, чтобы поддерживать в раскаленном состоянии маленький железный инструмент величиной с обыкновенный зубец вилки, имеющий форму змеиного зуба, которым он, если кто-нибудь будет укушен, выжигает пораненное место, выдавив и высосав предварительно кровь, а также перевязав раненую часть. Другие ограничиваются тем, что прикладывают к ране так называемый «змеиный камень», о котором я буду подробнее говорить ниже. Внутрь принимают настой безоарового спирта на дикой конопле или табаке, называемый гонгеа, по словам Джонсона, часто с хорошими результатами.

Рейне рассказывает, что ловцы змей употребляют иногда маленькую дудку, чтобы выманивать очковую змею из ее убежища, и утверждает, что сам видел это. «Один заклинатель змей явился в 1854 году в мое бунгало и просил позволения показать мне пляску своих змей. Так как я не раз видел уже этот фокус, то я возразил ему, что готов подарить ему рупию, если он согласится сопровождать меня в джунгли и поймает там очковую змею, жилище которой было мне известно. Он согласился. Я пересчитал его ручных змей, поставил к ним сторожа с поручением смотреть за ними до моего возвращения, осмотрел затем самого фокусника и убедился, что он не имел при себе змеи. Когда мы пришли на место, он заиграл на маленьком духовом инструменте, и через некоторое время большая очковая змея действительно показалась перед холмиком термитов, где, как я знал, она жила. При виде человека она попыталась скрыться, но он схватил ее за хвост, стал непрерывно кругообразно махать ей вокруг себя и, таким образом, донес ее до нашего бунгало. Здесь он заставил ее плясать, но прежде чем овладеть ею, был укушен в ногу выше колена».

Последние слова еще раз подтверждают рассказ Дэви; они доказывают, что собственно нет никакой надобности в дрессировке очковой змеи для того, чтобы заставить ее выполнять так называемую пляску. Тем не менее, я приведу рассказ Кэмпфера о том, как надо поступать, чтобы отбить у змей охоту кусаться. «Один брамин занимался, кроме поучения верующих, также дрессировкой змей, чтобы по окончании обучения продавать их. У него их было 22 штуки, в таком же числе глиняных сосудов, которые были достаточно велики, чтобы позволить змеям делать необходимые движения, и могли закрываться крышками. Когда погода была не слишком жаркой, он выпускал одну змею за другой из заключения и обучал их более короткое или более продолжительное время, смотря по успехам, достигнутым ими в своем искусстве. Как скоро змея выползала из сосуда и хотела обратиться в бегство, учитель поворачивал ее голову к себе с помощью нескольких ударов прутиком, и в то мгновение, когда она хотела укусить его, подставлял ей сосуд, принимая им, как щитом, укусы. Скоро змея убеждалась, что ярость ее ни к чему не ведет, и отступала. Эта борьба между человеком и змеей продолжалась в течение четверти часа или даже получаса, и все это время змея следила за всеми движениями сосуда, который держали перед ней, расширив капюшон и выставив ядовитые зубы для укуса. Таким образом, она постепенно приучалась подниматься, как только перед ней появлялся сосуд. Позднее учитель вместо сосуда держал перед змеей руку, но она не смела броситься на нее, думая, что опять укусит глину. Фигляр сопровождал движения пением, чтобы увеличить обман. Несмотря на всю ловкость и осторожность, он мог, однако, быть поранен и потому давал змее предварительно кусать сукно и таким образом освободиться от яда». Напротив, Ричарде настоятельно указывает на то, что нужно лишь знание характера змеи и соответствующие ловкие движения руки, чтобы, по-видимому, подчинить кобру, не лишенную ядовитых зубов, воле того, кто ее показывает; он рассказывает даже об одном европейце, которому доставляло удовольствие проделывать подобные фокусы.

На основании всего этого кажется, что рассказ Кэмпфера основан лишь на том, что он слышал, а не на собственных наблюдениях. Может быть, и рассказ Дэви, по-видимому, говорит в пользу того, что настоящие кобры легче обучаются, чем другие ядовитые змеи; но я считаю очень сомнительным, чтобы дрессировка могла приносить пользу. В Индии рассказывают удивительные истории. «Слыхали ли вы, — пишет Скиннер Тенненту, — когда-нибудь о ручных очковых змеях, которых поймали и приучили к дому, которым позволяют по желанию входить и выходить, как остальным обитателям дома? Один зажиточный человек, живущий в области Негомбо и постоянно имеющий у себя в доме значительные суммы денег, держит в качестве хранителя своих сокровищ вместо собак кобру. Но это вовсе не единственный случай такого рода. Я слышал об одном таком случае всего несколько дней тому назад и притом от человека, безусловно, заслуживающего доверия. Змеи ползают по всему дому на страх ворам, но никогда не пытаются вредить законным обитателям дома». Можно ли верить таким рассказам? Я сомневаюсь в этом, хотя они, по-видимому, подтверждают древние рассказы; я отношусь к ним с тем большим недоверием, что происхождение их кажется мне легко объяснимым. Зажиточный и образованный человек, который умеет надлежащим образом судить о невежественном народе, пускает в ход такую сказку, чтобы обезопасить себя от неприятных посещений, пожалуй, показывает иногда и несколько очковых змей, чтобы придать своей выдумке печать правдивости. Таково зернышко истины, заключающееся во всем этом рассказе.

Относительно действия укуса кобры Руссель, Джонсон, Бре-тон, Фэйрер, Ричарде и другие произвели разнообразные опыты, которые достаточно выясняют, насколько опасна эта змея. Голуби умирали через 3—4 минуты после укуса, куры через 4—б, собаки мучались перед смертью от 20 минут до нескольких часов; люди — несколько часов. Джонсон нашел, что во всех случаях яд все более и более терял свою смертоносную силу, если одну и ту же очковую змею заставляли кусать различных животных через короткие промежутки; по его мнению, из опытов, произведенных им, следует, что яд при сохранении в железах становится все сильнее и что в более теплую погоду он делается жиже, а также, что змеи в разное время обладают способностью убивать в различной степени. Бретон тоже нашел, что последовательные укусы теряют силу. Он дал кобре укусить в хвост водяную змею. Через полтора часа последняя не могла владеть укушенной частью, постепенно слабела и умерла через 2 часа и 15 минут, не обнаруживая никаких особенных явлений, кроме того, что чаще дышала. Кролик, укушенный в голень той же змеей, немедленно вслед за тем обнаружил паралич и слабость, у него начались легкие судороги, и он умер через 11 минут. Голубь, укушенный вслед за тем, умер через 27 минут, второй лишь через 1 час 11 минут, третий через 3 часа 42 минуты, четвертый не обнаружил никаких признаков отравления, пятый тоже нисколько не пострадал от укуса. Той же коброй были ранены другие ядовитые змеи, причем не обнаружилось никакого действия яда. Руссель дал очковой змее укусить свинью, которая оказалась вовсе не способной противостоять действию яда, и умерла через час после укуса. Отравленные собаки вели себя различно. Некоторые были относительно спокойны, только поджимали укушенную конечность, затем ложились, подвергались рвоте, делали тщетные усилия подняться и умирали; другие ужасно выли и дрожали всем телом, пока не впадали в бесчувственное состояние; третьи сначала визжали, пытались убежать, обнаруживали чрезвычайное беспокойство, лаяли, ели еще, их опять рвало, наконец, приходили в бешенство, делали сильные попытки убежать и беспрерывно лаяли, пока и у них не наступали паралич и слабость. Куры и голуби, которым был привит яд очковой змеи, испытывали все припадки отравления и умирали, если опыт был действительно выполнен ловко. Белланже, врач и директор ботанического сада в Пондишери, доказал другими опытами, что два грана яда очковой змеи, перенесенные на поверхность слуховых органов (вероятно на барабанную перепонку) собаки, могут причинить смерть при весьма замечательных симптомах, и что яд, выпущенный каплями на поверхность глаза, языка и т. п., тоже вызывает очень тяжелые последствия.

Фэйрер производил в течение трех лет обширнейшие опыты, чтобы выяснить действие яда индийских змей и в особенности яда очковой змеи. Для этих опытов употреблялись преимущественно собаки и куры, а, кроме того, лошади, рогатый скот, козы, свиньи, кошки, мунго, или полосатые мангусты, кролики, крысы, грифы, цапли, ящерицы, неядовитые и ядовитые змеи, лягушки. жабы, рыбы и улитки. Все наблюдения записывались так тщательно, но в то же время в таком пестром беспорядке, что разобраться в его сочинении и прийти к определенному выводу для читателя почти невозможно. Из всех данных выясняется, что яд очковой змеи действует на всех животных, с которыми производились опыты, и что действие его чрезвычайно сильно, а по большей части и крайне быстро, наконец, что противоядия самого различного рода или вовсе не действуют, или имеют крайне ничтожное действие и что укусы, задевшие более крупный кровеносный сосуд, должны считаться, безусловно, смертельными. Фэйрер доказал с полной определенностью, что мнение, будто бы яд змей, и в частности кобры, действует лишь в том случае, если его ввести непосредственно в кровь, совершенно ошибочно, напротив, яд может всасываться всеми слизистыми оболочками и даже может перейти в кровь из желудка.

На людях последствия укуса змеи, как говорят, часто проявляются иначе, чем на животных, и именно у них замечали, что тело становилось холодным, как у трупа, между тем как у собак наблюдалось прямо противоположное, именно лихорадочное состояние. Так как в Индии ежегодно относительно большое число людей бывает укушено очковыми змеями, и они по большей части умирают, то имеется достаточно наблюдений и относительно течения болезни у отравленных людей. Я хочу привести здесь несколько случаев, которые не кончались смертью, так как считаю их более поучительными, чем другие.

Одна женщина была укушена в нижнюю часть ноги; через 11 часов ее посетил Дюффин. Она утратила чувство зрения и осязания; глотание было так затруднено, что было невозможно ввести в ее желудок хотя бы самое незначительное количество какого-нибудь вещества. Судороги не мучили ее, но с самого начала она впала в состояние слабости, которая все возрастала. Рану расширили и приложили ртутную мазь; наконец, с трудом удалось дать больной несколько пилюль. Первые не подействовали, но после третьей больная испражнилась, и кожа стала немного влажной. Через 18 часов после укуса у больной восстановилось осязание, зрение и способность к глотанию; в три следующих дня она сильно потела; через 8—10 дней слабость исчезла, и больная стала медленно поправляться.

Один индиец, укушенный в пятку, через четверть часа крепко сжал челюсти и казался мертвым, не обнаруживал чувствительность, когда смочили четыре очень больших раны жидкостью, состоящей из едкого аммиака, янтарного масла, воскового мыла и винного спирта. Ему насильно раздвинули челюсти и в буквальном смысле слова влили с помощью воронки две бутылки нагретой мадеры, продолжая непрерывно наружное употребление вышеупомянутой жидкости. Больной был в таком бесчувственном состоянии, что его можно было бы счесть за мертвого, если бы он не дышал от времени до времени. Он оставался в этом состоянии 40 часов и лишь после того обнаружил признаки возвращения чувствительности; через два часа он начал говорить, но оставался еще слабым и изнуренным в течение нескольких дней.

Туземцы Индии, особенно заклинатели змей и фокусники, кроме вышеуказанных целебных средств, употребляют при укусах змей также многие другие, но обыкновенно держат их в тайне, так что еще и теперь неизвестно, какого они рода и каково их действие. Два весьма употребительных средства заслуживают, по-видимому, упоминания, хотя в действительности приносят мало пользы. Первое из них — змеиный камень, называемый на Цейлоне «пембу-келу», употреблению которого сингалезцы научились, вероятно, от заклинателей змей, приезжающих сюда с Коромандельского берега. «Не один случай успешного употребления этого камня, за достоверность которых вполне ручались, — говорит Теннент, — рассказывали мне люди, бывшие очевидцами этого. Однажды в марте 1854 года один из моих друзей, проезжая верхом по джунглям, поблизости Бинтенне, вместе с правительственным чиновником, увидел тамила, который приближался к ним с товарищами. Вдруг он прыгнул в лес и возвратился с очковой змеей, которую он схватил за голову и хвост и крепко держал. Он позвал товарища на помощь, чтобы посадить змею в корзину с крышкой, но обращался с ней так неловко, что она укусила его в палец и несколько мгновений держала его зубами, как будто бы не могла вытащить их.

Кровь потекла, и сильнейшие боли последовали, по-видимому, непосредственно за укусом. Его товарищ тотчас развязал свой пояс и вынул два змеиных камня черного цвета, крайне тщательно отполированных и величиной с маленькие миндалины, и положил по камню на каждую рану. Они пристали к ранам, впитывали в себя всю кровь, вытекавшую из ран, оставались в этом положении около 3 или 4 минут, между тем как товарищ больного гладил и растирал руку от плеча к пальцам, и, наконец, отпали сами собой. Страдания укушенного, по-видимому, прекратились. Он стал двигать рукой, вытягивать пальцы, так что суставы хрустели, и пошел дальше, не обнаруживая озабоченности. Между тем другой индиец достал из своего дорожного мешка маленький кусочек дерева, похожий на корень, и осторожно приблизил его к голове змеи, которая тотчас прижала голову к земле, схватил ее затем без всякого страха и свернул в кружок на дне корзинки. Он уверял, что этот корень делает хватание змеи совершенно безопасным, и назвал его «найа-талик-каланго», что значит корень змеиного растения».

Другой случай произошел в 1853 году и был сообщен Тенненту Лавальером, который был очевидцем его. Он встретил в лесу заклинателя, который отыскивал очковых змей, последовал за ним и увидел, как тот нашел и поймал одну, но был при этом укушен в голень, так что из раны потекла кровь. Он тотчас приложил к ране змеиный камень, который крепко пристал и держался около 10 минут; между тем индиец двигал над камнем взад и вперед каким-то корнем, который он держал в руке, пока камень не отпал. Он уверял европейца, что больше не о чем заботиться, и дал ему тот самый змеиный камень, который он употреблял. Лавальер не раз видел потом этого человека вполне здоровым.

Тот индиец, о котором рассказывает Рейне, употребил после укуса пембу-келу, но в то же время перевязал укушенный орган выше места укуса. В течение нескольких минут он терпел, по-видимому, сильную боль, но постепенно стал оправляться и почувствовал облегчение, когда камень отпал. Собравшись немного с силами, он подставил змее кусок сукна, который она укусила, схватил ее прежде, чем она успела освободиться, рукой за затылок и в присутствии Рейне вырвал у нее ядовитые зубы. Рейне следил с полнейшим вниманием за всей операцией, причем ему помогало и несколько других лиц. Однако Ричарде, рассматривая подобные случаи, указывает, прежде всего, на то, что остается открытым вопросом, не остался ли бы укушенный жив и здоров и без такого лечения; хотя укус и действительно произошел, но это вовсе не значит, что непременно последовало и отравление.

Змеиные камни и корни, которые употреблялись в приведенных выше случаях, достались позднее Тенненту. «Корни, — говорил он, — не одинаковы. Один из них, по-видимому, кусок ветви кирказона, другой так сух, что определение его было очень затруднительно, но он похож на четырехгранный кусок ломоноса. Несколько видов рода кирказон (Aristolochia), как, например, растущая в Америке Aristolochia serpentaria, издавна уже пользуются славой, как помогающие от укусов змей, а индийский вид этого рода (Aristolochia indica) и есть то растение, к которому прибегают мунго по народному поверью». Теннент прибавляет. приводя эти данные, что он не верит в действенность этих корней и убежден, что они имеют лишь воображаемое значение, внушая ловцу змей храбрость и доверие к собственной ловкости. В этом он, без сомнения, прав.

О природе змеиного камня нам сообщили достаточные сведения Барров и Гарди; исследования Теннента имели, однако, то значение, что подтвердили прежние данные. Уже Кольбе упоминает, что европейцы, живущие в Капланде, пользуются змеиным камнем и получают его из Индии, где его приготовляют брамины. Только они, по-видимому, знают тайну его состава и ни за какую цену не открывают ее людям, которые не принадлежат к их касте. «Я чрезвычайно жалею, — говорит Кольбе, — что тайна неизвестна среди христиан и что брамины непреклонны в этом отношении, так как упомянутые камни действительно обладают чудесной силой». Затем идет описание употребления камня, которое в существенных чертах сходно с описанным выше. Тунберг, который посетил Капланд после Кольбе, тоже рассказывает о змеиных камнях и указывает следующие отличительные признаки настоящих камней: если положить их в воду, то поднимаются пузырьки воздуха, а если ввести в рот, то они крепко прилипают к небу; когда их прикладывают к части тела, укушенной змеей, то они крепко прилипают к ране, высасывают яд и отпадают сами, когда напитаются. По уверению Джонсона тайна приготовления и теперь еще находится в руках браминов и приносит им значительную выгоду; но приготовление змеиных камней более не тайна. Наши химики исследовали массу и нашли, что это обожженные кости, известь и обугленная смола; посредством своих ячеек, или внутренних пустот эти вещества всасывают жидкость, а, следовательно, кровь и даже яд.

Путешественник Гарди, который ознакомился с приготовлением змеиного камня, употребляемого в Мексике, сообщает нам даже, как его готовят. «Возьми кусок оленьего рога любой величины и формы, оберни его травой или сеном, заключи в кусок листовой меди и положи в горящие уголья, пока рог не будет достаточно обожжен, дай остыть, вынь обожженный рог из оболочки, и он готов для немедленного употребления. В этом состоянии он представляет крепкую, хотя и ячеистую массу черного цвета, которая по форме и величине похожа еще на кусок рога». В южной Африке, как и в Мексике, принимают еще одну меру предосторожности, именно расширяют рану, а когда змеиный камень вполне напитается, его бросают обыкновенно в воду или молоко, очищают его таким образом, высушивают и снова прикладывают к ране. Что подобное тело действительно может оказывать некоторое действие, нельзя сомневаться; однако действие это, конечно, значительно уступает действию кровососной банки, и упомянутые выше случаи могут следовательно доказать лишь то, что больные, спасенные с помощью змеиного камня, были лишь легко ранены и отравлены. В том же смысле высказывается и Фэйрер.

С гораздо большей уверенностью употребляли недавно в Индии против укусов змей листья кирказона и, как говорят, получали самые лучшие результаты. «Одна индианка, укушенная змеей, — рассказывает Лацтер, — была принесена ко мне на носилках. Она находилась в состоянии полной безжизненности, так что я решительно отказал ей в помощи. В этом меня поддерживал и один офицер, находившийся в моем доме; он указывал, что лучше всего отослать ее обратно, чтобы не ронять моего целебного средства в глазах народа. Женщина была холодна, как мрамор; я вовсе не замечал кровообращения; по виду она походила на труп. Муж ее был глубоко огорчен моим отказом и умолял, чтобы я хоть попробовал применить свое средство. Я объяснил ему свои причины и не скрыл от него своего глубокого убеждения, что его жена уже скончалась. Однако чтобы не увеличивать его горе, упорствуя в отказе, я насильно раздвинул челюсти укушенной и влил своего лекарства, которое я составил из трех растертых листьев кирказона средней величины и десяти зерен перца, настоянных в унции воды. Когда питье было влито, я велел привести тело в сидячее положение, и стал ждать с некоторым напряжением, но без малейшей надежды на успех. По прошествии 8 или 10 минут я заметил легкую пульсацию в нижней губе. Я тотчас велел мужу носить больную взад и вперед при помощи моих слуг, в надежде, если возможно, снова возбудить кровообращение. Двое людей держали ее под руки и стали двигать ее взад и вперед, причем ноги ее беспомощно волочились. Несколько минут спустя я заметил, что больная сделала попытку двигать ногами, и велел поднять ее настолько, чтобы подошвы касались земли. Еще несколько минут, и глубокий вздох, сопровождаемый странным криком, показал, что сознание возвращается. Затем последовал возглас: «Огонь жжет внутренности!» В это время грудь и руки были еще холодны, как у трупа. Я тотчас снова дал ей настой одного листа в унции воды, который, по-видимому, смягчил жгучие боли в желудке. Теперь она могла указать мне место, в которое была укушена. Я велел натирать его листьями кирказона и, благодаря этому, она была в состоянии ходить без посторонней помощи. Я велел ей еще ходить взад и вперед, по крайней мере, часа два, сказал ей затем, что она вполне выздоровела, и отпустил ее».

Лаутер рассказывает и другие подобные случаи и уверяет, что он лечил, по крайней мере, 20 человек, на которых употребление кирказона увенчалось полнейшим успехом. При опытах над собаками оказалось, однако, что это растение не может считаться средством, пригодным во всех случаях, и что у этих животных оно вызывало ужасную лихорадку, от которой они и погибали. Это различное действие, по мнению Лаутера, легко можно объяснить; он утверждает, что последствия отравления проявляются у различных живых существ очень несхожим образом. Очень может быть, что старая слава кирказона оправдается, и он окажет целебное действие против змеиного яда. Однако, по опытам, произведенным до сих пор знатоками дела, надежда на листья кирказона оказывается очень плохой. «Я должен, к сожалению, сказать, — замечает Фэйрер, — что во всех случаях, когда я применял кирказон, я терпел полную неудачу, и я вообще очень сомневаюсь в том, чтобы существовало какое-нибудь средство, которое могло бы воспрепятствовать действию страшного яда взрослой очковой змеи, хотя мне и кажется возможным, что более крупные животные, укушенные очковой змеей, могут быть вполне спасены, благодаря употреблению лекарств».

Если вспомнить сообщенные выше, правда, сомнительные, данные о вопиющем числе людей, погибших от укусов ядовитых змей, если принять во внимание указание Руссенберга, что в 1834 году на Цейлоне умерло 20 человек от укусов этих змей, опять-таки преимущественно очковых, и положиться на уверение Теннента, что из 112 человек, умерщвленных в 1851—55 годы на том же острове дикими животными, 68 умерло от змеиного яда, то приходишь к выводу, что число врагов этих опасных пресмыкающихся не может быть особенно велико. Тем не менее, индийцы рассказывают о значительном числе мелких хищных млекопитающих с мунго во главе, и различных хищных птицах, которые будто бы усердно преследуют ядовитое пресмыкающееся. Упомяну еще, как о факте, достойном внимания, о том, что увеличение числа змей наблюдали, или, по крайней мере, полагали, что наблюдали, там, где усердно охотились за павлинами и другими дикими курами и таким путем сильно уменьшили число этих птиц. На основании этого можно было бы заключить, что эти большие и гордые птицы поступают с очковыми змеями так же, как и наши домашние куры с гадюками. Утверждают также, будто бы олени Цейлона истребляют много змей, прыгая на них всеми четырьмя ногами сразу и растаптывая их.

Огромное число несчастных случаев побудило английское правительство прибегнуть к более серьезным мерам для уничтожения ядовитых змей и, прежде всего, очковых. К счастью, не все индийцы думают так, как было указано выше; многие из низших каст, напротив, занимаются почти исключительно ловлей или умерщвлением ядовитых змей, одни для того, чтобы давать представления с ними, другие — чтобы добывать скудное вознаграждение ловлей и убиванием их. В 1858 году правительство назначило за каждую убитую и доставленную властям ядовитую змею вознаграждение в 4 анна, или 48 пфеннингов, и выдало в одном только округе не менее 1 961 рупии. Когда вознаграждение было понижено до 2 анна, число доставляемых змей внезапно понизилось, так что в 1859 году в том же округе выдали лишь 124, в 1860 — даже лишь 27, а в 1861 лишь одну рупию; никто не хотел рисковать жизнью из-за ничтожной суммы в 2 анна. В 1862 году вознаграждение снова повысили до 4 анна, и тотчас снова началась охота за змеями, так что уже в первый день было доставлено 47. во второй — 70, позднее — 118 ядовитых змей в день. С 15 октября до 7 декабря результаты ловли увеличились настолько значительно, что было доставлено 26 920 змей. Когда наместник выразил удивление, что именно в холодную погоду было поймано столько змей, то ему просто и основательно объяснили это увеличением числа ловцов змей и постепенно возрастающей опытностью их. Конечно, по-видимому, не была исключена возможность того, что между ядовитыми змеями могло находиться и много неядовитых; но чиновники утверждали, что осматривали доставленных змей с большой тщательностью, и полагали, что было бы выдано на 40 000 рупий больше, если бы они не платили исключительно за ядовитых змей. Однако при этом выяснилось, как можно было и ожидать, что хитрые туземцы, чтобы более удобным образом получать сравнительно высокий доход, занимались с большим успехом регулярным разведением опасных змей. Зрелище, подобное тому, которое доставляют индийские заклинатели змей, можно видеть в каждый праздничный день на площадях Каира. Глухие, но громкие звуки, производимые с помощью большой раковины, привлекают внимание к человеку, который готовится дать одно из тех представлений, которые в высшей степени любят сыны и дочери «победоносной столицы и матери мира». Скоро вокруг хауи (заклинателя змей) образуется кружок, и представление начинается. Оборванный юноша играет роль паяца и расточает неуклюжие, грубые шутки, которые не только встречают полное сочувствие со стороны большинства зрителей, но и отклик; затем показывает свою понятливость гамадрил, и помощница фокусника встает, чтобы собрать скудное вознаграждение в виде малоценных медных монет. Самое удивительное еще впереди: явное волшебство фокусника, на которого со страхом смотрит иной из зрителей, должно обнаружиться лишь постепенно.

Фокусник, паяц и обезьяна озабоченно бегают и прыгают друг через друга, хватаясь за один предмет, притаскивая другой. Наконец хауи схватывает один из кожаных мешков, в которых хранит все свои принадлежности, бросает его на середину круга, развязывает узел, которым он был затянут до тех пор, берет вместо раковины «сумара», инструмент, изобретенный демонами, враждебными музыке, и начинает играть свою однообразную мелодию . В мешке замечается движение, ближе и ближе к отверстию ползет в нем что-то, и, наконец, показывается маленькая яйцевидная голова змеи. За головой следует передняя часть тела, и лишь только она выйдет из мешка, как животное подымается совершенно таким же образом, как очковая змея. Затем она окончательно выползает, извиваясь, из мешка и начинает медленно ползать взад и вперед в пределах, до известной степени указанных ей фокусником, гордо покачивая маленькой головой над расширенной шеей и следя сверкающими глазами за каждым движением хозяина. Общий ужас охватывает зрителей: каждый знает, что эта змея, внушающая основательный страх, — кобра; но едва ли кто-нибудь считает возможным, чтобы фокусник мог безопасно потешаться над ее гневом, и потому предполагают, что он был настолько умен, что выломал ей ядовитые зубы. Хауи поворачивает и извивает ее, как делают у нас хозяева зверинцев, чтобы показать, насколько она ручная, схватывает ее за шею, плюет на нее или обрызгивает ее водой и незаметно для зрителей вдруг сжимает ей одно место на затылке. В то же мгновение змея вытягивается во всю длину и делается похожей на палку.

Змея, с которой египетские заклинатели показывают фокусы перед народом, есть египетская кобра, или знаменитый аспид греков и римлян; «Ара», или «приподнятая» древних египтян, символ возвышенности, изваянное изображение которого можно видеть на храмах по обе стороны изображения земного шара. Ее изваяние царь носил на лбу, как украшение и знак своего могу- щества и власти. Позднее она была названа по древнеегипетскому слову «Urdus», и может считаться самой знаменитой змеей на всей земле. Что побудило удивительный народ долины Нила отвести ей столь выдающееся место между другими животными: странная ли поза, которую она иногда принимает, или польза, которую она приносит земледельцам, истребляя крыс и мышей, или ужасное действие ее ядовитых зубов, — этот вопрос остается открытым. Почти каждый греческий или римский писатель рассказывает что-нибудь об аспиде, его жизни и действии его яда, почете, которым он пользовался, и употреблении его для лекарственных целей. Но почти каждый смешивает истину с ложью и то, что он сам видел, с вымыслом. «Находят, — говорит Элиан, — аспидов длиной в 5 локтей. Большинство их черного или пепельно-серого цвета, некоторые огненного». — «Представь себе кровавого аспида, — описывает Никандр, — с его ужасной чешуей. Если он слышит шум, то свертывается в круг и поднимает посередине свою страшную голову. При этом затылок его раздувается, он бешено шипит и грозит смертью каждому, кто ему встретится». «Это ужасное животное, — прибавляет Плиний, — обнаруживает, однако, в одном отношении нежное чувство: самец и самка живут постоянно вместе, и только смерть может разлучить их. Если один аспид убит, то другим овладевает невероятная жажда мести. Он преследует убийцу, находит его даже в величайшей толпе людей, побеждает все трудности, не обращает внимания на расстояние, и только поспешное бегство через реки может спасти от него. Трудно определить, создала ли природа больше зла или средств против него. Этой злобной змее, например, она дала слабые глаза, и расположила их так, что змея может видеть не перед собой, а только по сторонам; поэтому она часто замечает человека только тогда, когда он наступит на нее».

«Египтяне, — рассказывает Элиан далее, — высоко чтят аспидов, и поэтому эти змеи у них ручные и обходительные. Если воспитывать аспидов вместе с детьми, то они не делают им никакого вреда и выходят из нор, если хлопать в ладоши; словами их не зовут. Когда египтяне кончают обед, они размачивают хлеб в вине и меде и кладут его на стол, за которым ели, и затем хлопают руками, как бы призывая гостей. Змеи тотчас выходят, становятся вокруг стола с поднятыми головами и позволяют целовать себя, причем спокойно поедают хлеб. Если египтянин идет по своему дому темной ночью, он тоже хлопает руками. Животные прячутся тогда, и на них нельзя наступить. Изображение аспида, который египтяне называют «термутисо, считается у них священным и украшает в виде диадемы голову Изиды. Египтяне утверждают, что аспиды созданы не во вред человечеству; но если уверяют, что аспид щадит добрых и умерщвляет злых, то это пустяки. Некоторые прибавляют, что Изида посылает их к злейшим преступникам. Египтяне насчитывают не менее 16 различных видов аспидов, но говорят, что только терму тис бессмертен. В каждом углу храма они, как говорят, строят жилища для таких змей и кормят их телячьим салом». «Об одном аспиде, — дополняет в свою очередь Плиний, — Плутарх рассказывает, что он приходил обыкновенно к столу одного египтянина и что это очень нравилось хозяину. Позднее он родил детенышей, и один из них умертвил сына хозяина. Когда аспид возвратился, чтобы есть, и узнал о несчастии, он умертвил своего детеныша и более не показывался в доме». <Ни один человек, — рассказывает Элиан далее, — укушенный аспидом, не оставался, говорят, живым. Поэтому египетские цари носят, как я слышал, на своей диадеме изображение аспида, как знак непобедимости их владычества. Надувая свою шею, аспид лишает зрения того, кто подвергается его дыханию. Ядовитые зубы одеты тонким покровом, похожим на кожицу. Когда аспид вонзает зубы, кожица эта отодвигается и яд изливается. Затем кожица снова прикрывает зубы. След укуса аспида, говорят, не очень явствен, так как смертельный яд его, как утверждают, очень быстро распространяется по телу, так что на коже остаются лишь незначительные следы. Поэтому посланные Августом к Клеопатре могли заметить лишь два чуть видимых укола, которые и объяснили ее загадочную смерть».

«Если кто-нибудь укушен аспидом, — рассказывает Диоскорид, — то видны лишь тонкие уколы; из раны вытекает мало крови и именно черной; часто смерть наступает прежде, чем пройдет треть дня». «Укушенный аспидом, — указывает Плиний далее, — впадает в бесчувственное состояние и сон. Из всех змей аспид имеет самый смертоносный яд. Введенный в кровь или свежую рану, он убивает мгновенно, намазанный на старые нарывы — лишь медленно. Вообще же его можно без вреда пить, сколько хочешь, а также есть животных, умерших от укуса аспида. Из слюны аспида, уверяет Аристотель, приготовляют яд, возбуждающий гниение, против которого нет средства. Если в Александрии кого-нибудь приговаривали к смерти и он должен был умереть тихой смертью, то, по словам Галена, аспиду давали укусить его в грудь. Прекрасный афинский государственный человек и знаменитый ученый Деметрий Фалерский, как уверяет Цицерон, лишил себя жизни, дав аспиду укусить себя. Как на самого важного врага этой змеи указывают всегда на ихневмона, или египетского мангуста; но Аристотель говорит, что он всегда, прежде чем напасть на ядовитую змею, созывает помощников и никогда не приближается к ней, не покрыв себя сначала панцирем из ила».

Королевская кобра (Ophiophagus hannah), называемая в Бенгалии сункерхор, в Бирме — гнанбок, достигает длины 3,38—3,75 м действительно громадной для ядовитой змеи. Беддом убил даже одну такую кобру длиной в 4,26 м, а самой большой экземпляр в Лондонском музее равен, по Буланже, 3,96 м . Часть затылка способная к расширению, относительно меньше, чем у других кобр окраска различным образом варьирует, по большей части цвет сверху оливково-зеленый и бледно-зеленый снизу. Все головные щитки, а также чешуйки шеи, задней части тела и хвоста с черной каймой; тело и хвост разрисованы многочисленными чередующимися черными и белыми косыми полосками, сходящимися, по направлению к голове; брюшные щитки с черноватым мраморным рисунком. Змеи этого вида, окрашенные таким образом встречаются на полуострове Малакка, в Бенгалии и южной Индни. У королевских кобр, живущих на Филиппинских островах передняя часть тела буровато-оливкового цвета, чешуйки задней части с черным краем, каждая чешуйка хвоста украшена сильно выделяющимся белым глазчатым пятном с черным краем. Экземпляры с Калимантана отличаются равномерным желто-бурым цветом верхней стороны, желтым цветом подбородка и горла черным остальной нижней стороны и несколько более светлым цветом середины каждой чешуйки на задней части тела и хвоста. У молодых королевских кобр окраска различается еще больше. Некоторые разрисованы по черному фону многочисленными желтыми узкими поперечными полосками, одинаково отстоящими друг от друга и направленными косо к заду, голова украшена четырьмя желтыми поперечными полосками, из которых одна проходит через конец морды, вторая через передние лобные щитки. третья поперек темени, четвертая через заднюю часть головы к углам рта. У других экземпляров брюхо черное, а желтые поперечные полоски расширяются на спине; у третьих брюхо белое, и каждый щиток с черноватым краем. Некоторые молодые, как нашел Беддом, настолько похожи на одну безвредную древесную змею, что их можно спутать.

Область распространения этой в высокой степени замечательной змеи простирается почти по всем частям Индии и ост-индского архипелага. Кроме южной Индии, ее наблюдали также на Андаманских островах, на Яве, Суматре, Калимантане и Филиппинских островах. Вообще она редка, но в Сиккиме и Ассаме, напротив, встречается, по-видимому, довольно часто и не представляет особенно необыкновенного явления в Бирме. В восточной Бенгалии она встречается местами чаще, чем было бы желательно, и смело приближается к местечкам, даже к более значительным городам. Андерсон получил одну из ботанического сада в Калькутте, другую около Мутлаха. На Гималаях она, говорят, встречается до высоты 2 000 м.

Насколько можно судить по имеющимся данным, она населяет преимущественно редкие леса или богатые травой джунгли и селится охотнее всего в дуплах, так как прекрасно лазает, по крайней мере, ее можно часто видеть отдыхающей на ветвях. В воду она тоже идет время от времени, так как плавает превосходно. Один друг Фэйрера рассказывал ему, что незадолго до того заметил королевскую кобру в одной реке, когда плыл в лодке по течению. Змея легко плыла по воде, подняв голову, но когда ее ранили дробью, то постаралась как можно быстрее скрыться на берегу, и была там убита.

Пища королевской кобры состоит, по-видимому, преимущественно из других змей. На ее охоте за змеями основано распространенное местами в Индии поверье, что она пользуется среди змей королевской властью. Один очень разумный индиец уверял Торренса, что видел своими глазами, как королевская кобра ела других змей. Рассказчику было тогда 14 лет, и он находился на плоской крыше своего дома, когда поблизости показалась королевская кобра, которая, очевидно, не могла заметить его; она подняла шею, расширила свой капюшон, как обыкновенно делают кобры, издала затем свистящее шипение и была немедленно после того окружена 10 или 12 змеями, которые приползли со всех сторон и собрались перед своим королем. Этот последний посмотрел на них короткое время, затем бросился на одну из них и проглотил ее. Наблюдение индийца, в общем, верно, только вывод из него, понятно, ложный: рассказчик видел не что иное, как охоту мнимого короля за змеями. Что королевская кобра поедает их, вне всякого сомнения доказано наблюдениями надежных исследователей. «Двум, которых я держал в неволе, — рассказывает Кантор, — я бросал регулярно через каждые 14 дней по змее, безразлично, ядовитой или неядовитой. Увидев добычу, кобры издавали громкое шипение, расширяли свой капюшон, поднимали переднюю часть тела, оставались в этом положении, как бы желая хорошенько прицелиться, следя за каждым движением добычи, и затем бросались на жертву. Когда она была отравлена и умерщвлена, они глотали ее и затем предавались в течение около 12 часов ленивому покою».

У тех змей, которых достал Фэйрер, ядовитые зубы были вырваны заклинателями, поэтому они совершенно утратили свою живость, подчинились власти своих повелителей и вели себя совершенно так, как очковые змеи, с которыми играют фигляры. Они два раза съедали в присутствии Фэйрера змей, убитых коброй. Хозяин всовывал голову древесных змей в рот королевских кобр, и они медленно проглатывали их в течение приблизительно четверти часа, покачивая головою и расширив шейный щит. Сжимая ядовитую железу, удалось добыть несколько капель яда. Они были введены в тело курицы. Через три часа она умерла при таких же болезненных явлениях, какие наступают после укуса кобры, и кровь ее оказалась при исследовании свернувшейся. Позднее Фэйрер достал другую королевскую кобру, длиной лишь2 м. Она казалась вялой и нерасположенной кусаться, однако от времени до времени поднималась, расширяла шейный щит и шипела. Запертая в ее клетку живая древесная змея осталась нетронутой, на собаку она тоже не напала; короче, она, по-видимому, стремилась уклониться от всякого беспокойства и остаться одна. Заклинатель змей ввиду силы и опасности королевской кобры обращался с ней с видимой неохотой и заметной осторожностью и, если требовали, чтобы он взял ее, то он не соглашался ничего делать с нею без помощи товарища. С течением времени он согласился проделывать с ней обычные штуки, но лишь в том случае, если другой заклинатель держал ее за хвост.

Такая осторожность находит полное оправдание: королевская кобра настолько же свирепое, как и опасное животное, которое не только выдерживает нападение, но даже преследует противника, когда он повернется к ней спиной, совершенно в противоположность нравам других змей этого рода. Так говорит Кантор, и единогласно рассказывают все остальные наблюдатели, которые встречались с королевской коброй. На одного офицера в Ассаме напала королевская кобра, и он подвергся величайшей опасности; одного бирманца она, по уверениям другого, рассказывавшего эту историю англичанам, даже долгое время преследовала. Он наткнулся на несколько молодых королевских кобр, которых, как он полагал, стерегла их мать. Последняя мгновенно обратилась к пришельцу. Он побежал со всех ног, и ужас придавал ему крылья. Таким образом, он счастливо достиг маленькой речки и, не раздумывая, бросился в ее волны, чтобы переплыть на другой берег. Но река не остановила бешеную змею, и она все ближе и ближе приближалась к испуганному беглецу, которому мерещились уже ее сверкающие глаза и готовые вонзиться зубы. Как последнее средство для спасения он бросил на землю свой тюрбан; змея с яростью бросилась на него и стала кусать рыхлую ткань. Беглец благодаря этому выиграл время и счастливо убежал. Я не отвергаю, что на это описание мог влиять перенесенный испуг, что оно может быть сильно преувеличенным, а отчасти и вымышленным; но что змея действительно преследует, это, кажется, не подлежит никакому сомнению. Ричардс, который очень спокойно и критически относится ко всем рассказам о ядовитых змеях, тоже признает, что королевские кобры опасны, но существенно ограничивает свое заявление. «Эта змея, — говорит Ричард, — нападает бесспорно охотнее, чем какая-либо другая, с которой я имел случай ознакомиться; однако мы, Валль и я, находили, что обращаться с крупной, только что пойманной королевской коброй едва ли труднее, чем с только что пойманной коброй самой проворной разновидности. Я полагаю даже, что последняя вследствие своей чрезвычайной подвижности и неугомонности в начале жизни в неволе опаснее для того, кто ей занимается». Кроме того, этот автор говорит в другом месте: «эту змею тоже охотно показывают заклинатели, как вследствие ее величественного вида, так и того, что с ней легко обращаться».

Яд королевской кобры, по опытам Кантора, действует чрезвычайно сильно. Собака умирает приблизительно через 14 минут после укуса, и притом даже в холодное время года, когда, как известно, яд всех змей менее опасен, чем в жаркие месяцы. Человек, по словам Маклея, может умереть от укуса за 3 минуты. Неволю королевская кобра переносит хорошо; большой экземпляр этой змеи прожил в Лондонском зоологическом саду 12 лет 7 месяцев; в течение этого времени ее кормили почти исключительно местными змеями.

Столь богатой ядовитыми змеями Австралии и соседним островам принадлежит еще один большой род змей, к которому, наверное, относится видов 25. По внешнему виду они представляют большое сходство с настоящими ужами, но могут быть отличены по бороздчатым зубам. Мы будем называть их эхиопсисами (Echiopsis). По форме тела и строению зубов они сходны с аспидовыми, но отличаются от них тем, что в передней части верхней челюсти позади короткого бороздчатого ядовитого зуба есть еще ряд мелких, кривых и остроконечных зубов без бороздок. Голова, имеющая форму неравностороннего четырехугольника, плоская и закругленная на краю рыла, тело толстое, хвост умеренной длины или короток. Гладкие спинные чешуйки одинаковой величины и расположены в 15—21 ряд; чешуйки гребня спины сходны с остальными; нижняя сторона хвоста одета всегда одним простым рядом щитков. Все отличаются, кроме того, тем, что рождают живых детенышей. Особенный интерес для немцев представляет то, что один вид этого рода встречается и в германской Новой Гвинее, а несколько других на островах архипелага Бисмарка.



  А    Б    В    Г    Д    Е    Ё    Ж    З    И    Й    К    Л    М    Н    О 
  П    Р    С    Т    У    Ф    Х    Ц    Ч    Ш    Щ    Э    Ю    Я    




ПОИСК
По сайту
В конференции
В энциклопедии
Кроме конференций
 
Все для животных в зоосупермаркете «Соленый Пес»
АНОНС
Рогатая акула обычна у берегов Австралии. «Я часто, — говорит Гааке, — ловил ее на удочку...
АНОНС
Сеть дорожек в виде бороздок, ведущих от одной норы к другой, покрывает нередко обширные равнины...
АНОНС
Несмотря на такое резкое разграничение цветов, животное производит приятное впечатление, которое еще более увеличивается, если приходится видеть его в живом виде...
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
  © 2000 - 2014 Lavtech.Com Corp. Project of Lavtech.Com Corp.