Реклама на портале
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
энциклопедия брема
словарь терминов
чудовища
кунсткамера
Фотографии



на главную страницуновостикарта сайта пишите нам



Рассылки@Mail.ru
Энциклопедия Брема


Content.Mail.Ru

   Поводок | Энциклопедия | Энциклопедия Брема |

  Страшный гремучник (Crotalus durissus)



  А    Б    В    Г    Д    Е    Ё    Ж    З    И    Й    К    Л    М    Н    О 
  П    Р    С    Т    У    Ф    Х    Ц    Ч    Ш    Щ    Э    Ю    Я    
Страшный гремучник, или каскавелла (Crotalus durissus), отличается тем, что у него, кроме больших бровных щитков над каждым глазом, впереди морды есть еще две пары больших щитков, между которыми расположены щитки меньшей величины. К большому треугольному рыльцевому щитку примыкает с каждой стороны четырехгранный передний лобный щиток, а к этому последнему далее назад второй больший яйцеобразный щиток, который надо считать боковым остатком заднего лобного щитка. Пространство между двумя последними щитками заполнено меньшими неправильными щитками, большей частью увеличивающимися по направлению вперед. Уже между надглазными щитками начинаются продолговатые, ромбоидальные, килеватые, черепитчатые чешуйки, которые покрывают всю верхнюю часть туловища и идут здесь в 25—27 продольных рядов. Господствующий цвет верхней части тела темный серовато-коричневый; рисунок состоит из трех рядов больших неправильных пятен или угловатых черных поперечных полосок, теряющихся на темном хвосте; нижняя часть тела желтовато-белого цвета с маленькими черными точечками. Говорят, что очень старые самки достигают длины почти два метра, однако теперь змеи в 2 метра составляют уже редкость.

Область распространения страшного гремучника простирается от Мексиканского залива на север до 46 градуса северной широты, хотя только на западе Соединенных Штатов Америки; по крайней мере, все исследователи говорят, что на востоке или в Атлантической части страны эта змея водится не дальше озера Чемплен. «Можно принять, — говорит Гейер, — что она не водится там, где не растет маис». Еще в первые десятилетия нашего столетия она встречалась в таком ужасающем количестве, что двое людей, занимавшихся охотой на страшных гремучников из-за их ценного змеиного жира, могли убить в течение трех дней 1 104 штуки. Эта змея постоянно и быстро уменьшается в количестве, что приписывают распространению земледелия в стране и увеличению числа свиней.

Любимым местопребыванием страшных гремучников служат местности, где скалистые пустынные высоты, подверженные лучам солнца, граничат с плодородными травянистыми долинами, орошенными реками, ручейками и текущими ключами; на обширных равнинах он встречается только там, где бывает очень обильная роса. Эта змея очень чувствительна к переменам температуры и меняет свое местопребывание чуть не ежечасно. В хорошее ясное утро жаркого дня она купается в росе, а затем греется на солнце на удобном месте, на дорожке или на плоском камне; позднее, в полуденный жар, отыскивает тенистые, сухие места и там лежит спокойно, но никогда не удаляется слишком далеко от солнечных мест. Если несколько ночей подряд не было росы, то ее часто встречают на берегах рек и луж, но в воду она отправляется только за добычей. Дождя она очень не любит. Жилища ее различны в населенных и возделанных местностях и в пустынях. В последнем случае она живет обществами в завоеванных ею норах; в населенных местах живет поодиночке и прячется в скрытых местах. В пустынях селится в норах так называемых луговых собачек, крыс, мышей и даже береговых ласточек, хотя крупным экземплярам, по-видимому, трудно забраться в гнезда ласточек. Но гремучая змея очень легко бурит землю и мягкий песчаник посредством твердых чешуи на голове и теле и таким образом легко расширяет найденные норки. На почти безлесном склоне песчаниковой горы высотой около 80 м в верхней части реки Монахов в штате Айова мы видели много страшных гремучников, которые поселились в расширенных норах береговых ласточек. Вблизи населенных мест змею редко находят в большом количестве, кроме времени размножения, именно в конце апреля и начале мая. Здесь она прячется в расселинах скал и стен, под постройками, в дуплах деревьев, в сложенных дровах и кучах хвороста, ее даже иногда находят в норах крыс и мышей под полами. Зимнее убежище выбирается иногда случайно, как и у других змей. Животное часто выползает из убежища в теплые октябрьские дни, затем его внезапно застанет мороз, и оно должно остаться на зиму в своей временной норе, поэтому в прериях часто находят страшных гремучников, лежащих зимой под камнями с переполненным желудком. Зимняя спячка их такая же, как и у других пресмыкающихся, но для зимнего пребывания они, по возможности, выбирают сухое, закрытое помещение».

Одюбон, подробно описавший это животное, рассказывает следующее. «Однажды зимой мы отправились на охоту за утками. Для обеда остановились около озера, развели костер и начали ощипывать утку. Один из моих спутников хотел прикатить к костру бревно и при этом нашел свернувшегося и оцепеневшего страшного гремучника. Он был тверд как палка, и я положил его для дальнейших наблюдений в чехол для ружья, который висел у меня за спиной. Вскоре после этого, когда наши утки еще жарились на деревянных вилках над огнем, я заметил, что за мной что-то шевелится. Сначала я подумал, что это двигается не совсем убитая утка, но скоро вспомнил об опасном животном, отбросил чехол далеко от себя и попросил моего спутника посмотреть, что делает змея. Оказалось, что она вполне ожила, выползла из чехла, начала шуршать, подняла голову, свернула туловище и приготовилась к нападению. Так как она находилась далеко от огня, но я был уверен, что холод ее снова успокоит, и действительно, прежде чем утки поджарились, она перестала греметь и отыскала себе убежище, где опять оцепенела. Мы взяли змею домой и дорогой несколько раз будили ее, поднося к огню».

Палиссо де Бовуа сообщает другое собственное наблюдение. «Гремучая змея охотнее всего избирает зимнее убежище вблизи ключей. Мы находили многие норки на берегу Маврикиевой реки. Кривые ходы, имевшие 2—3 метра длины, оканчивались камерой, где лежало несколько змей на влажной земле. Наши проводники привели нас к болоту, покрытому слоем торфяного мха в 20—30 см толщины. Поверхность мха замерзла, но под ним мы нашли несколько страшных гремучников, которые медленно ползали по незамерзшей сырой почве. Осенью после линяния еще до равноденствия они прячутся и выходят из убежищ весной после весеннего равноденствия». Гейер считает страшного гремучника за дневное животное и уверяет, что он проводит каждую ночь в своем жилище, как это делают и домашние животные. Он наблюдал в течение четырех недель, что змея каждый вечер появлялась около дуплистого дерева, а днем ее никогда там не было видно. Однако другие наблюдения ясно доказывают, что мнение Гейера неверно. Для доказательства общественности страшного гремучника он рассказывает следующее приключение. «Возвращаясь с экскурсии, я подошел 22 августа к подошве высокой горы, орошенной быстрым ручейком, и решился переночевать здесь на небольшом лужке, окруженном кустарником. Сойдя с лошади, подошел к ручью, чтобы напиться, и найдя интересное растение, стал искать другие растения, при этом на меня напал большой страшный гремучник, которого я и убил. Позднее, когда я ужинал, то услыхал шум: мул, которого привязал на ночь вблизи, сделался очень беспокоен, но я продолжал есть, а затем взял стакан и пошел к ручью напиться. Шум, который я слышал, казался очень близким и был похож на шелест шестов, если их волочить по земле. Как только я перешел лужок и встал на береговой вал, возвышавшийся на метр над руслом ручья, то увидел много страшных гремучников, которые ползали и извивались на песчаном берегу. Луна светила очень ярко, и я ясно видел, как они переползали друг через друга и безостановочно ползали вокруг больших булыжников, лежащих на берегу, причем сильно шуршали. Шум еще увеличивался от трения их чешуйчатого тела о песок; вонь была нестерпимая и очень сильная. Испугавшись, я возвратился к костру и совсем завернулся в шерстяное одеяло, так как боялся, что змеи могут приблизиться к огню и напасть на меня во время сна. Шум продолжался почти до 10 часов, а затем прекратился, и только тогда я заснул. Рано утром я оседлал мула и стал искать своих лошадей, чтобы поскорее удалиться от этого неприятного места, но проездивши несколько часов, лошадей не нашел и потому был вынужден здесь остаться. Снова исследовав берег ручья, я нашел его совершенно пустым: там лежала только убитая мной змея. Чтобы убедиться в отсутствии змей, я устроил себе рычаг и стал переворачивать лежавшие на берегу камни, но змей нигде не было видно. Несколько дней спустя я встретился в форте Кольвиль с доктором Макдональ-дом. Когда я рассказал ему свое приключение, то он, к большому моему удивлению, сказал, что 21 августа, то есть днем раньше, видел такое же собрание змей на берегах Колумбии».

Большинство наблюдателей описывают страшного гремучника как очень ленивое создание, и Палиссо де Бовуа даже говорит, что немногие змеи так добродушны, как они. «Он никогда не нападает сам на животных, которые не служат ему пищей, никогда не кусается, если его не трогать и не испугать. Я часто проходил на расстоянии нескольких сантиметров от них, и они никогда не пробовали меня укусить. Его присутствие всегда можно узнать по шуршанию его погремков, и я всегда успевал вырезать себе палку, чтобы убить змею, прежде чем она ко мне приближалась». Это сообщение верно только относительно; змея ведет себя так только во время своего покоя, а когда она вполне оживлена, то дело происходит иначе. «Страшный гремучник, — говорит Гей-ер, — двигается быстро без особых усилий и сильных изгибов, поэтому кажется, что он двигается медленно, но если измерить расстояние, пройденное им за одну секунду, то оно оказывается довольно значительным. На свою добычу он бросается с постепенно увеличивающейся быстротой, которая под конец похожа на полет птицы. Раз я видел, как около жилища крестьянина, на берегах Миссури, страшный гремучник с дерева бросился на цыпленка, схватил его за крылья и с быстротой молнии унес его на голую скалу, так что я только с трудом мог его догнать. Я бросил в него камень: он остановился, обвился вокруг своей жертвы, выпустил ее из пасти, но укусил в голову. Когда я вторично бросил камень, то он сначала бросил цыпленка, а затем высоко приподнял его за крыло, как бы любуясь его смертельным страхом. После этого он, очевидно, хотел уйти, но когда получил меткий удар камнем, то бросил свою полумертвую добычу и свился в кружок для защиты, Я тотчас его убил. Еще большую быстроту я заметил у змеи около верхнего течения Миссисипи, в то время как она охотилась за земляной белкой». Совершенно то же самое говорит Одюбон, который приписывает ей большую способность к лазанью, но все прочие наблюдатели отрицают в ней эту способность и говорят, что она скорее идет в воду, хотя особенно не ищет ее, чем лазает на деревья. Уже Кальм заметил, что она иногда переплывает озера и реки и в воде очень двигается. «Тогда кажется, будто она надулась и плывет по воде точно пузырь. Ее лучше не преследовать, так как по опыту известно, что она может внезапно броситься в лодку».

Пища страшных гремучников состоит из маленьких млекопитающих, птиц и земноводных. Кальм утверждает, что в его желудке находили даже куниц, но прибавляет, как бы для опровержения этого, что животных, величиной с белку или зайца, он проглатывает только наполовину, причем вторую половину съедает только тогда, когда первая переварена. О волшебной силе взгляда этой змеи и в наше время еще говорят, хотя добросовестные наблюдатели отрицают это. Я не могу с уверенностью сказать, обвивается ли она кругом жертвы, как это делают неядовитые змеи, или, укусив добычу, спокойно ожидает ее смерти, но последний способ ловли мне кажется более вероятным. У живших у меня в клетке змей я никогда не замечал, чтобы они душили брошенных ими животных, но случалось, что они не считали нужным предварительно отравлять маленьких животных, а глотали их, как ужи это делают с лягушками. То же самое заметил Шмидт у своих пленных страшных гремучников. После обильной пищи змея издает сильное зловоние, которое замечают не только чуткие к этому животные, но оно чувствительно и для человека. Это обстоятельство отрицают многие натуралисты, но другие положительно его подтверждают. Ласепед говорит о сильном запахе змей и ставит его в связь с их способностью наводить на свою жертву столбняк. Пехуэль-Леше рассказывает, что однажды он посетил пещеру, где под камнями пряталось, по крайней мере, сто страшных гремучников. Менее чем через пять минут ему и его спутникам сделалось дурно от ужасно сильного запаха, распространяемого змеями, и с трудом он смог выбраться на свежий воздух. Это, наверное, преувеличение, но доля правды тут должна быть, так как животные, даже не видя змеи, чуют ее присутствие, например, лошади пугаются и бросаются в сторону, если они находятся в нескольких шагах от подобной змеи. «Хотя некоторые, — говорит Гейер, — и отрицают вонючее испарение страшных гремучников, но я должен признать справедливость этого факта, хотя не обладаю очень тонким обонянием. Запах этот, вероятно, зависит отчасти от пищи; если, например, он проглотит мертвую белку, то распространяет такой же запах, как хищные птицы, питающиеся трупами; следует заметить, что он ест и падаль. В голодном состоянии он, вероятно, не издает такого сильного запаха». У плененных змей, я могу с уверенностью утверждать, никакого запаха не чувствовал или замечал только слабый мускусный запах.

Размножение этих змей происходит в весенние месяцы, причем самец и самка свиваются совершенно так же, как гадюки. «Способ сближения этих животных, — говорит Одюбон, — так противен, что о нем не стоило бы говорить, если бы он не был так удивителен. В начале весны змеи, вылиняв, выползают из своих убежищ, блистая яркими цветами, с глазами, полными жизни и огня. Самцы и самки бродят по залитым солнцем лесным прогалинам и свиваются вместе, если встретятся, пока их не свернется 20—30 штук в один отвратительный клубок. При этом головы торчат во все стороны, пасти открыты, и змеи громко шипят и шуршат своими погремками. В таком положении они остаются лежать на одном месте в течение нескольких дней. К подобному сборищу очень опасно приближаться, потому что, завидя врага, змеи распутываются и тотчас же бросаются на нарушителя их потехи». Последнее, без сомнения, неверно, но свертывание змей в клубок во время размножения не подлежит сомнению и подтверждается Гейером, который приводит наблюдения индейцев. Яйца откладываются в августе, и детеныши уже несколько минут спустя раздирают яичные оболочки; мать о них вовсе не заботится. Палиссо де Бовуа, правда, пытается доказать обратное, но ни у одной змеи не было замечено заботы матери о детенышах, и было бы крайне удивительно, если бы страшный гремучник составлял в этом отношении исключение. Я считаю более важным сообщение Гейера о вылуплении детенышей, основанное на собственном наблюдении. «Только раз я имел возможность видеть вылупление молодых страшных гремучников из яиц; это было в августе около заброшенного мормонского жилища на берегах Миссури. Самка грелась на солнце перед дверью хижины и при моем приближении подползла под порог; вдруг я увидел маленькую змею, около 15 см длины. Я воткнул палку под порог и слышал, как мать, шурша, уползала; при этом я заметил еще несколько молодых змей, а откатив порог, состоявший из толстого бревна, увидел под ним в сухой земле между камнями около 40 яиц, из которых уже некоторые были пусты. Они были различной формы, по величине похожи на голубиные яйца и имели светло-бурый цвет. Только что вылупившиеся змееныши так сильно пытались кусаться, что меня это очень удивило. Некоторые утверждают, что страшный гремучник при опасности забирает своих детенышей в пасть, но это неверно; в приведенном случае самке было бы очень кстати это сделать, между тем она ушла и бросила детенышей.

«Самый опасный враг страшного гремучника — слишком суровая зима, особенно, если она наступает рано и вдруг. Продолжительные весенние разливы, степные и лесные пожары не менее страшны для этой змеи. Есть примеры, что суровая зима, разливы и пожары совершенно освобождали от него местность, в которой он прежде водился в большом количестве. Носятся вообще слухи, что свиньи пожирают страшных гремучников, и что их яд не приносит свинье вреда. Многие естествоиспытатели приняли эту сказку за чистую монету, несмотря на то, что она, собственно, ни на чем не основана. Произведенные мной опыты подтвердили то, что я прежде находил: свиньи, так же как и другие домашние животные, боятся живых змей, а мертвых, даже разрубленных на куски, никогда не трогают». Мне не хотелось утаить это последнее сообщение Гейера, но я должен все-таки заметить, что уже в сочинениях самых первых наблюдателей упоминается о свиньях, как о самых полезных истребителях страшных гремучников, и что новейшие наблюдатели только подтверждают это мнение. «Как только змея увидит свинью, — говорит Кальм, — то теряет всякое мужество и тотчас пускается в бегство. Свиньи жадно разыскивают ее, чуют издали, выслеживают и все ближе и ближе подходят к той, которую увидят и, наконец, набрасываются на нее и загрызают зубами. Как только змея попала ей в пасть, она сильно трясет ее и пожирает без всякого для себя вреда; однако голову она всегда отбрасывает. Если какой-нибудь человек имеет намерение распахать новь, он, прежде всего, приобретает свиней, которых и выпускает на избранный участок в полной уверенности, что в скором времени земля его будет освобождена от этих гадин. Случается, конечно, что змея укусит свинью, но по большей части это не приносит ей никакого вреда».

Вышеупомянутые сообщения Кальма мне кажутся довольно вероятными, а новейшие исследования еще более утверждают меня в этом мнении. «Ни одна местность в Орегоне, — говорит Браун, — не была так густо населена страшными гремучниками, как долины реки Колумбия. Короткое время после прибытия туда первых поселенцев змеи надоедали им в высшей мере, так как они появлялись даже в домах и подползали под кровати людей. Все усилия истребить их оказались тщетными, пока свиньи не стали распространенным животным в этой местности. Этих полезных животных откармливали в дубовых лесах, и они были предоставлены сами себе. С этой поры господство страшных гремучников стало падать, и в настоящее время они здесь представляют весьма редкое явление. В те четырнадцать дней, в продолжение которых я, собирая растения, обошел вдоль и поперек эту местность, на 6 или 7 английских миль в окружности, мне ни разу не случилось увидеть страшного гремучника. Только после того, как я перешел границу той местности, на которой водились свиньи, мне стали чаще встречаться змеи. Между свиньями и змеями, очевидно, существует инстинктивное отвращение. Как только свинья заметит змею, она тотчас набрасывается на нее, и прежде чем змея успеет всадить в нее ядовитые зубы, ставит ей ногу на затылок, раздробляет голову и потом спокойно пожирает ее. Индейцам хорошо известна эта обоюдная вражда, и я несколько раз видел, как индеанки приходили просить у поселенцев куски свиного мяса; они говорили, что хотят обвернуть ими лодыжки, чтобы предохранить ноги от укуса гремучих змей. В южной Орегоне даже распространено ни на чем не основанное мнение, будто свиное мясо само по себе спасает от укуса змей; доходят даже до утверждения, будто свиное мясо составляет отличное лечебное средство против змеиного яда. Можно, впрочем, допустить, что толстый слой жира предохраняет свинью от проникновения яда в кровь». Еще лучшим предохранительным средством считает Пехуэль-Леше ту кору грязи, которой покрывается свинья, копаясь в тине, и вообще ее склеенные грязью и смолой щетины, которые защищают ее от укусов змей; однако сильно укушенная свинья все-таки умирает.

Согласно с Брауном высказывается и Брухин. «Страшные гремучники, — говорит он, — в прежнее время часто попадались в графстве Милуоке, но в настоящее время они совсем почти истреблены там, благодаря деятельному преследованию их людьми и свиньями. По крайней мере, в те пять лет, в течение которых я вдоль и поперек изъездил все леса, поля и болота, ни разу не удалось поймать или даже увидеть страшного гремучника, несмотря на то, что он попадался там и сям, по одиночке, около Нью-Кельна». После таких, вполне соответствующих друг другу сообщений незнакомых между собой наблюдателей и после подобных же сообщений из других местностей я имею право думать, что Гейер неверно оценил пользу свиней. «Врагами и преследователями змей, — говорит Гейер, — считаются также хорек, опоссум и барсук, а в особенности черный барсук. Относительно первых двух я нигде не мог найти достаточного удостоверения; над черным барсуком сам произвел немало опытов, которые оказались такими же неудачными, как и опыты со свиньями. Точно также неосновательны и легенды о хищных птицах, как о врагах страшного гремучника, за исключением разве луня и грифа. Остальные все слишком слабы, чтобы осмелиться нападать на него. Я часто находил вилохвостого сокола, которому присвоена слава истребителя змей, в таких местностях, где страшный гремучник весьма редко попадается. Возможно, что хищные птицы пожирают маленьких змей. Много змей бывает убито или раздавлено на больших дорогах. Никто не поленится сойти с лошади с целью уменьшить число этих гадин. Несмотря на то, что я часто встречал и убивал многих страшных гремучников, я никогда не мог подавить своего страха перед этими животными, хотя только один раз был укушен в носок сапога. В Америке, правда, отступают при виде этих змей, но только с целью найти камень или палку, чтобы убить их. Каждый маленький мальчик справляется со змеей, так что страх перед ней не очень велик. В населенных местностях Северной Америки она уже может считаться редкостью, так что неусыпное преследование ее не осталось без последствий».

Индейцы сиу и дакота никогда не убивают страшных гремучников, они скорее уважают их за хитрость, и встреча с ними считается хорошей приметой. Вследствие почитания змей, эти индейские племена и получили от своих заклятых врагов название надовесиу, что значит «гремучая змея». Название же «сиу» не что иное, как последний слог этого слова. Ни одно другое племя индейцев не питает подобного религиозного чувства перед страшным гремучником, даже так называемые змеиные индейцы, или шошоны, не знают его».

Многие животные знают страшного гремучника и боятся его. Лошади и быки пугаются его и бегут, лишь завидев издали; собаки делают над ним стойку, но при этом держатся на почтительном расстоянии; птицы испускают при виде его громкие боязливые крики. «Шагах в двадцати от моего дома, — рассказывает Додень, — увидел я однажды страшного гремучника полтора метра длиной; он лежал, свернувшись, около корня орешника и принял наступательное положение относительно моих собак. Хвост змеи был в постоянном движении и производил шум, подобный точилу, между тем как ее широко раскрытая и высоко приподнятая пасть была направлена против моих двух собак. Последние глядели неподвижно, как бы в величайшем изумлении, на угрожающее им животное и не решались напасть на него, несмотря на то, что каждая из них, не задумавшись, вступала в борьбу с волками. Две кошки стояли тут же, объятые таким же изумлением. Я уже начинал опасаться за судьбу домашних животных, но змея внезапно переменила положение и продолжила свой путь. Собаки и кошки заботливо посторонились; однако, по-видимому, из простого любопытства преследовали ее. Я выпустил в нее полный заряд ружья и потом добил ударами палки. Ни одного из своих домашних животных я не мог принудить подойти к мертвой змее ближе, чем они стояли к живой».

Многие наблюдатели утверждают, будто страшный гремучник перед тем, как укусить, всегда шуршит своими погремками, но это оказывается не совсем верным. «Когда он ползет медленно, — говорит Гейер, — то совершенно волочит свои погремки по земле; когда спасается от преследования, то поднимает их вверх и гремит ими безостановочно; только когда он сам преследует добычу, то шума совсем не слышно. Шум этот похож на шум лязганья точильщиков или шуршание мышиного горошка в сухих стручках. В прериях Миссури живет маленькая саранча, которая, улетая, производит точно такой же шум. Страшный гремучник не всегда предупреждает шумом о своем приближении, а только когда испугается или видит, что на него хотят напасть. Мне часто случалось находить змею в 10 см от того места, где я за минуту перед тем стоял». «Местные жители, — говорит Кальм, — уверяют, что змеи никогда не шуршат, когда намереваются нанести вред, но это мнение, совершенно соответствующее представлениям индейцев о хитрости и лукавстве змей, конечно, ни на чем не основано». Насколько я могу судить, шум погремков служит выражением сильного возбуждения, которое и у других змей выражается усиленным движением кончика хвоста. Страшные гремучники, которых я воспитывал или вообще видел в неволе, шумели при всяком беспокойстве, даже, если кто-нибудь только входил в комнату, где стояли их клетки. Во время шума погремками змеи обыкновенно поднимают голову на 20—30 см над землей, а шее придают форму латинской буквы S, чтобы иметь наготове достаточной длины переднюю часть тела для нападения; при этом они высовывают кончик хвоста с погремками между извилинами тела, позади его. Шум погремков скорее всего можно сравнить с трескотней кузнечика, но он не такой звонкий и происходит от безостановочного дрожания хвоста, причем движения эти так быстры, что глаз не может уследить за ними и видит, как бы одно мелькрние. Страшный гремучник шуршит долго: пока он чувствует опасность, то не изменяет положение тела и шумит безостановочно. Я хотел, ради забавы, испытать его терпение, но не выдержал. По мере удаления наблюдателя от разъяренного животного трескотня становится тише, но стоит опять подойти ближе, как усиливаются гнев и страх змеи. По моим собственным наблюдениям, могу утверждать, что змея начинает шуршать, как только завидит приближающегося человека, и кусает безмолвно только тогда, когда застигнута врасплох.

Укус этой змеи всегда очень опасен, потому что большие острые зубы пробивают даже самую плотную одежду или толстый мех. «Она кусает, — говорит Гейер, — с такой силой, какую в ней и не подозреваешь. Убедившись в том, что она не может прыгать, я стал наблюдать за тем, как долго она будет кусаться. Я нашел, что ядовитые зубы не так скоро отламываются, даже если повернуть палку, в которую они вонзились; можно даже притом повернуть и приподнять вверх все животное. Бросает змея палку только с целью сохранить зубы, но почти тотчас же хватает ее. Большая гремучая змея, в 2 метра длиной, которую я еще раньше избил, 30 раз набрасывалась и кусала древесный сучок толщиной 3 см; она сорвала кору древесины и даже разгрызла ее. Чем дальше продолжать эту забаву, тем более бесится змея, так что укусы следуют один за другим с изумительной быстротой; наконец, наступает утомление и бешенство сменяется страхом.

Другой случай испытать силу укуса страшного гремучника представился мне в прериях близ Миссури. Я заметил взрослого быка, который, как бешеный, несся прямо на меня. Чтоб не попасть к нему на рога, я повернул лошадь в сторону и пустил коротким галопом. Бык пронесся мимо низкого кустарника совсем около меня, причем я заметил, что у него на шее, за подбородком, висела большая змея. Я помчался за ним вслед. Он описал широкую дугу, наконец, бросился в рощицу, из которой выбрался с противоположной стороны, сбросив своего врага. Я сошел с лошади, чтобы наблюдать за последствиями укуса. Бык медленно подошел к пасущимся животным, но сам есть не стал. Несколько минут спустя он остановился, свесил голову на противоположную сторону от раны. Я заметил, что его ноги дрожат, начиная с колен и до лодыжек, и это дрожание увеличивалось по мере того, как я гнал его вперед. Укушенное место до самого уха сильно вспухло. Это случилось между 9 и 10 часами утра. На другой день около 4-х часов пополудни я возвращался назад и нашел укушенное животное на том же месте; рот его был весь в земле, сухой, открытый, распухший язык висел и был покрыт сухой землей. Под языком было довольно большое вылизанное в почве углубление. Рана гноилась и была покрыта роем мух. Так как вблизи не было жилища, то я ничего не мог сделать для бедного животного; однако нарезал ему целую охапку травы, которую обмакнул в воду и положил перед ним. Действие яда бывает различным, смотря по степени возбужденности страшного гремучника. Менее ядовитым считается укус в сырую холодную погоду и очень опасным в то время, когда змея только что выползла из зимнего убежища, и в жаркие августовские дни. В это время нигде нельзя считать себя в безопасности от ее укусов; она находится в самой сильной степени возбуждения, смело нападает и шуршит еще за несколько шагов до приближения врага. Однажды я видел индейского мальчика, которого укусила змея именно в это время года. Ни одно известное индейцам средство не помогало ему. На мальчика было страшно смотреть, потому что на укушенном месте гангрена обнажила кости, и можно было видеть, как он заживо гнил. Раны издавали такой отвратительный запах, что к нему невозможно было подойти. Несчастный мальчик умер только через шесть недель.

Индейцы, следовательно, тоже не имеют верного средства против укуса страшного гремучника. Однако нужно заметить, что многие растительные вещества употреблялись в некоторых случаях с успехом. Индейцы постоянно имеют при себе высушенные корни этих растений. Я не думаю, чтобы они приносили иную пользу, чем некоторое уменьшение страданий. По общим отзывам птицеловов и охотников, самым верным, хотя и самым болезненным средством считается выжигание раны сырым порохом.

К счастью, среди американцев все более распространяется знание самого действенного противоядия: укушенным дают выпить водки или спирта. «В сентябре 1820 года, — рассказывает Майранд, — я услышал вечером сильный женский крик, и когда через несколько минут меня позвали, то узнал, что один из невольников укушен змеей и лежит при последнем издыхании. Я нашел его без движения; челюсти были плотно сжаты, пульс бился неправильно и еле слышно. Как человеколюбие, так и собственная выгода требовали, чтобы я испробовал все возможное для его спасения. Я слышал о хорошем действии спиртных напитков и решил применить самые сильные возбуждающие средства: смешал чайную ложку мелко истолченного перца со стаканом водки, приказал разжать челюсти и влил в рот больному эту смесь. От первых четырех стаканов его только рвало, наконец, пятый остался в желудке. Пульс стал чаще после приема больным пяти-шести стаканов перцовки, но скоро опять упал, и я снова принялся вливать ему в рот водку с перцем. Хотя я и опасался, что слишком большое количество возбудительных средств не привело бы к смерти пациента, но был вынужден продолжать, так как пульс сразу падал, как только я прекращал вливание перцовки. Проглотив более литра водки с перцем, больной заговорил со своими земляками; после двух часов, в продолжение которых ему давали все те же средства, он так окреп, что я мог его оставить на попечение сторожей. На следующий день его состояние заметно улучшилось, однако он был еще очень слаб. Я стал ему каждый час давать понемногу спирта, настоянного на оленьем роге, и сытную пищу. В течение ночи было истрачено до трех литров водки, из которых около одного литра было пролито. Большая часть мяса под подбородком загнила и отвалилась, и около раны отвалился кусок мяса в талер величиной; однако исцеление все-таки скоро наступило при помощи припарок и обмываний раны настоем коры красного дуба.

Год спустя однажды ночью меня позвали» чтобы лечить негра тоже от укуса страшного гремучника. У него были сильные боли в груди, и его рвало желчью. Ему вливали несколько раз по полному стакану водки с зеленым перцем, пока пульс не вернулся. Боль уменьшилась, и, проглотив шесть стаканов водки, человек почувствовал себя гораздо лучше, рвота и боль прекратились и 10—12 часов спустя негр был вне опасности. Он выпил около литра водки, настоянной на перце. Мой приятель рассказал следующее: «Однажды нашли человека, которого змея укусила несколько раз, и когда принесли домой, то сочли мертвым. Однако через некоторое время он пришел в себя и чувствовал себя совсем хорошо. По рассказам прислуги, он вышел пьяный из дома и, вероятно, упал на землю, но возбудительное средство уничтожило действие яда. Вспоминая опыты, проделанные в Индии, я скорее могу допустить, что если человек и был укушен, то, во всяком случае, не отравлен.

Пойманные страшные гремучники долго упорствуют, но, если клетка соответствует своему назначению, все-таки принимаются за пищу. Купленный мной страшный гремучник ничего не ел в течение семи месяцев, хотя и убивал животных, которых я ему предоставлял на жертву; только по прошествии сказанного времени, исхудав почти до скелета, он решился проглотить отравленную им же крысу. Предположив, что змея жила в неволе, по меньшей мере, два месяца прежде, чем попала ко мне, я могу смело сказать, что девятимесячное голодание нисколько не повредило ей. Во время добровольного поста она пила воду, купалась, несколько раз сбросила кожу, после чего требовала пищи и казалась злее и оживленнее, чем прежде; убивала принесенных ей животных и все же не дотрагивалась до них, пока не решилась проглотить крысу и с той же поры стала так правильно питаться, что за два месяца вернула прежнюю полноту. Из другого случая я узнал, как ленивы страшные гремучники. Несмотря на предостережения Эффельдта, который уверял, что уже видел нечто подобное, я все-таки приказывал доставлять своим пленным змеям живых крыс. Они быстро осваивались с клеткой и устраивались в ней по возможности удобно. Шум, производимый погремками, возбуждал их любопытство, но никак не страх. Они не обращали никакого внимания на змей, перебегали через них, скакали по их спинам и вовсе не страшились проявления их гнева, который иногда доходил до того, что змеи принимали наступательную позу, оставаясь в ней целыми часами, и то громче, то тише стучали погремками, смотря по приближению или удалению от них крыс. Подойдя однажды к клетке одной из моих гремучих змей, я, к удивлению своему, заметил, что она больше не шумит, как это делала постоянно, завидев меня. Она лежала, очевидно, больная, растянувшись по клетке, без движения, и только глаза сверкали по-прежнему живо или, лучше сказать, коварно. Около полудня змея лежала уже мертвой на том же самом месте и когда ее стали вынимать из клетки, то заметили у нее на теле большую и глубокую рану, которая, очевидно, и была причиной ее смерти. Рану же ей, очевидно, нанесла крыса, которая попросту заживо загрызла змею. Эффельдт, которому я сообщил об этом случае, очевидно, обрадовался, что его предсказание оправдалось таким блестящим образом и повторил предупреждение: никогда не сажай вместе с ядовитыми змеями таких млекопитающих, которые могут причинить им какой-либо вред.

При мало-мальски заботливом уходе, страшные гремучники отлично выдерживают неволю. О некоторых из них мы знаем, что они выживали в клетке 10—12 лет. Вначале они, как и прочие их сородичи, находятся постоянно в возбужденном состоянии; мало-помалу злость их утихает и, наконец, они начинают смотреть на своего сторожа как на кормильца, не бросаются так бешено и на других людей, подходящих к их клетке. С себе подобными они уживаются отлично. «Из 35 штук, — говорит Метцуль, — которых я держал вместе в клетке, ни одна не выказала вражды против остальных, даже и тогда, когда им бросали змею их вида прямо в середину общества, между тем как посаженный в их клетку кролик или голубь приводил в смятение всех. В другое время они пребывали в совершенном бездействии. В теплую погоду они были еще веселее; сплетались между собой клубками, изредка меняя положение, а то подолгу лежали совершенно неподвижно». Этот покой тем опаснее, что он составляет совершенную противоположность значительной быстроте их нападения и может легко ввести в заблуждение наблюдателя. Ниле, который держал у себя многих страшных гремучников, пришел к заключению, что их можно приручить. Он уверял, что музыка и на них оказывает свое влияние, а кротким обращением можно, наверное, укротить самых бешеных из них. Говорят, что, в конце концов, Ниле действительно демонстрировал прирученных гремучих змей. «Послушание их, — говорит один свидетель, — так велико, что, сказав им несколько слов и погладив рукой, он может обращаться с ними, как с веревками. Он позволяет змее ползать у себя на груди, обвиваться вокруг шеи, целует ее и берет в руки вторую, когда первая обвилась вокруг него. При этом страшные животные не только не желают вредить своему хозяину, но, кажется, даже очень к нему привязаны. Он открывает рот змее, показывает ее ядовитые зубы и т.п. Его уверенность в своей безопасности имеет еще другую причину: он знает верное средство против укуса змей и не скрывает этого. По его словам, надо прежде всего вымазать рот горячим маслом, потом высосать рану и, наконец, пить настойку из корня серпентарий, пока не вырвет, после всего этого нечего больше бояться действия яда».

Нет причины думать, чтобы нельзя было заботливым уходом отчасти приручить страшных гремучников; но обращение с ними — вещь довольно опасная, и почти все фокусники, которые дают подобные представления, рано или поздно платят жизнью за малейшую неосторожность.



  А    Б    В    Г    Д    Е    Ё    Ж    З    И    Й    К    Л    М    Н    О 
  П    Р    С    Т    У    Ф    Х    Ц    Ч    Ш    Щ    Э    Ю    Я    




ПОИСК
По сайту
В конференции
В энциклопедии
Кроме конференций
 
Все для животных в зоосупермаркете «Соленый Пес»
АНОНС
Рогатая акула обычна у берегов Австралии. «Я часто, — говорит Гааке, — ловил ее на удочку...
АНОНС
Сеть дорожек в виде бороздок, ведущих от одной норы к другой, покрывает нередко обширные равнины...
АНОНС
Несмотря на такое резкое разграничение цветов, животное производит приятное впечатление, которое еще более увеличивается, если приходится видеть его в живом виде...
породыуходразведение покупки общениеконкурсы отдых литература энциклопедия
  © 2000 - 2014 Lavtech.Com Corp. Project of Lavtech.Com Corp.